Чили.ру

Очерки русскоязычного гетто

ИГРЫ ПРЕСТОЛОВ Часть 2 – Единство противоположностей

Вновь лицезрение убожества чилийских избирательных кампаний и массированной взаимной порчи предвыборных плакатов агитбригадами противоборствующих политических лагерей на улицах от Альто Лас-Кондес до Талаганте наводит на саркастические размышления. Решил кое-какими из них поделиться.

Знакомая рассказывает. Прибыла к ним в государственный медицинский центр в Ла Флориде пару дней назад сама министр здравоохранения Чили. Не лечиться, разумеется – министры говьерно в Ла Флориде не лечатся. Агитировать приехала. В разгар рабочего дня, нисколько не обращая внимания на ожидающих приема у врача несколько десятков пациентов, министр велела всему персоналу медучреждения собраться в зале ивентов и около двух часов настойчиво внедряла в умы подчиненных необходимость проголосовать за одного из кандидатов в депутаты. Он, кандидат, тоже медик в прошлом. А стало быть – тут разве могут быть сомненья? – медицине от такого депутата прибудет много пользы. Министр сама как бы тоже не вагоновожатая метро, но от того – как бы ни было это странно – медицине Чили лучше не стало. Точнее, в чем-то стало лучше – вопрос только кому. Ведь если творится пиздец с распределением льготных дорогостоящих медицинских препаратов, если с очередями на субсидированные сложные операции какая-то поебень происходит, а одни и те же всем известные люди по три раза получают донорские органы, на которые очередь в тысячи и десятки тысяч человек в стране, то значит кому-то от этого всего становится лучше. Ощущение цирка для нищих и неграмотных задротов сопровождает любую избирательную кампанию в Чили. У моей знакомой из Флориды, когда она покинула наконец зал собраний, было смешанное чувство – стыд и омерзение одновременно. Беда в том, что врач социальной медицины потом с этим чувством идет к пациентам, которые ждали ее два часа только потому, что министр здравоохранения совершает проплаченное турне по ебеням для организации электоральной поддержки кандидата тех людей, которые министра купили и превратили в агента по продвижению политического блядства. В Чили это можно, это нормально. Любой чилиец, получивший образование выше среднего, если ты назовешь все это непотребством, ответит – не говори так, это грубо. ОК, если ебать мозги электорату – не грубо, значит все в порядке.

В условиях чилийской управляемой договорной демократии не нужно долго гадать, кто будет следующим Президентом Республики. Банальный торг, которому предшествовал технический выпуск скопившихся народных газов социалистами на протяжении последних 4 лет, демонстрирует нам свои очевидные плоды. В топ-20 самых коррумпированных политиков Чили левые и правые примерно поровну. И даже левый популизм, столь любимый народными массами, ныне, утилизировавшись согласно достигнутым договоренностям, оказывается слаб против экспансии пиньеризма – пиньеризм залез со своей совершенно ненужной ему предвыборной агитацией даже в самые красные барриос Сантьяго. Левых, напротив, будто сдуло оттуда ветром. “Я не люблю манежи и арены” и никакая хуета чилийских предвыборных ток-шоу не заставит меня это полюбить. Гийе ака скверный актер, играющий мальчика для битья – этакая чилийская вариация Ксении Собчак. Левые давно стали такой же неотъемлемой частью чилийского истеблишмента, как и правые. Ценовые сговоры в экономике – прямое отражение положения дел в политических верхах. Нам скажут, ОК, вы правы. Но у нас есть некоторые демократические успехи на низовом, депутатском уровне. И я отвечу – кто-то реально в состоянии отличить меканье левого компаньеро Хуяреса от беканья правого дона Хуило? Какая доля процента избирателей интересуется чем-то большим, нежели партийная принадлежность кандидата? У вас охуительный успех в низовке? Тогда нахуя на плакате каждого кандидата в депутаты он (кандидат) душит в объятьях Пиньеру? В той же горячей манере, в которой в прошлый раз все эти парни – с другими фамилиями, но, как сказано уже, их хуй отличишь друг от друга – сыновне обнимали Бачеле.

В политологии электоральная легитимация договорного результата выборов именуется “консенсусной фиксацией”. Основную работу по управлению эманациями электората выполняют медиа – выполняют, как правило, топорно, пошло, бездарно. Ведь если медиа будут работать творчески, сложно, скудные умы, составляющие абсолютное электоральное большинство, не поверят и не проникнутся. Ну а похуисты не в счет – им же по определению похуй. Недовольные будут морально подавлены численным перевесом дебилов. А если перевес окажется невелик, в дело вступят гамбургские счеты и юристократия. Вы думали в Третьем мире будет со всем этим намного лучше, чем у вас в постсовке? Почему вам так казалось? Вопрос риторический. Вам так хотелось. Но вы не в какой-то иной реальности. И в мире не так много игр на тему управляемого политического процесса, как вы думали.

В плане политической культуры и демократии Чили – типичная клановая страна, в том же ряду, что и Перу, Парагвай, Колумбия или даже столь далекие географически страны как Ливан или  Тунис. Да, иные из атрибутов политического обихода, заимствованные в Западной Европе, встречаются и в Чили – но в другом контексте, в контексте классизма, позднего олигархизма, то есть в контексте, совершенно отличающемся от западноевропейского. Что делает политическую культуру Чили как бы более предпочтительной по сравнению с политической культурой России – это отсутствие догмата государственности. Сейчас объясню. Государство в Чили складывалось как хозяйственно-юридический “задний двор” олигархии, связанность простого человека с государством в плане ожиданий и чаяний в Чили гораздо, гораздо слабее выражена, чем в России. Это не слабость государства – в Чили я имею ввиду – это как бы относительная самодостаточность общества, его довольно широкая независимость от структуры государственного управления. Еще век назад это была страна полностью аграрной культуры, в которой крестьянин не рассчитывал на систему никак вообще и имел дело с государством от силы пару раз в жизни. Он имел дело чаще с олигархией и ее представителями – именно за ними закреплен в чилийской ментальности знак могущества. А государство – это так, игрушка сильных мира сего. Если вы думаете, что офисный планктон Росарио-Норте с его университетскими дипломами имеет какую-то иную электоральную психологию, протрите глаза – офис всегда голосует так, как ему говорит ящик. А медиа – это голос олигархии.

В России при схожести итога психология электоральных масс совершенно иная по сути своей. Россия формировалась в процессе непрерывных экспансий, вторжений, войн и противостояний. Государство, могучая политическая система, государственная политика – это апофеоз, фетиш, высшая и самая навязчивая форма русского национального сознания. Чуть что посад бежит в кремль – народ бежит под защиту государства. Государство всегда знает что делать, даже если не знает. Оно всегда могучее, даже если едва стоит на четырех. Потому что так хочет думать народ, вышедший из крепостных, из государевых казенных да патриарших холопов. Даже после войны с Наполеоном, прозванной Отечественной, победившая русская олигархия, больше всего боявшаяся, что Бонапарт отменит в России крепостное право, торговала собственным народом – деревнями продавая его. Русские дрочат на государство, даже теперь, когда его уже нет, когда мафиозная гидра затолкала свои отростки во все каналы исполнения государственных функций и откровенно признается в этом – “эй, ублюдки, государство – это я!”. И никуда не уйдут, не восстанут, не утопят в плевках – будут дрочить на остаточные образы своего государства, в итоге так и не ставшего, не состоявшегося. Как будто от этого дрочева оно станет и состоится. Без идеи или хотя бы лубочного образа государства русским пришлось бы свести многие счеты с Историей, а значит и меж собою и даже с самими собой. Однажды – дату главного акта этого исторического процесса мы не столь давно пролистали в календаре – русские и прочие народы российского имперского пространства осознали порочность идеи тотального государства. Но они сделали неверные выводы, возложили вину на само государство, на его социальные опоры и разрушили их. Не тронув фундамент – ума не хватило. Чтобы вскоре после этого воссоздать государство в виде тоталитарной системы, в которой все институции классического государства уместились в одном глазе. Эти институции остались лишь в роли статистов, фиксирующих триумф смерти – еще одного глубинного и коренного русского фетиша. Масштаб смерти по меркам российской истории превращает фантазийный культ государства в набор крошечных пикселей, делает фетиш системы необязательным и фрагментарным. Потому что масштаб и многоликость российской смерти эпичны настолько, что ценность российской жизни можно просто не брать в расчет.

Чили – страна незрелая, здесь лом не нужен, вполне хватает лжи и показухи. Россия – страна больная, много людей не в ладах с реальностью (и я имею ввиду вовсе не диссидентов), там миллионы взрослых и, казалось бы, наученных жизнью людей с сединой в волосах еще несколько месяцев назад были готовы до магмы рыть траншеи и защищать свой фетиш святой и непогрешимой Родины от чего-то по определению внешнего, никак не связанного с самой Родиной, с ее поведением, ее демаршами. Теперь им становится стыдно за свой дебилизм, потому что это внешнее по отношению к их фетишу Родины оказалось намного ближе, в одних окопах с ними – криминальная система, укравшая у них государство в момент его недееспособности. Прожили век напрасно, так никуда и ни к чему не пришли. И в этот момент немым голосом из бункера Райхсканцелярии им говорят – “Всегда остается право на достойную смерть. Пусть все закончится под градом обломков”. Как крысы бегут по трубе от надвигающегося потока, но впереди раструбок – он всегда есть впереди – труба вверх и труба вниз. И быть давке, рвать друг друга, карабкаться по телам, по головам, покуда смерть не разлучит. Карабкаться вверх, тем, кто быстрее, сильнее – вверх, потому что нет у истории иного вектора развития и нет у времени обратного хода. Русское сознание приветствует иррациональные жертвы, которые внушают этому сознанию мысль о собственной сверхполноценности. Сверхполноценности богов. Вот только боги бессмертны, они живут в слове. А иррациональные жертвы людей прибирает смерть – тем обесценивая жизни. Жизнь обесцененная, бессмысленно отданная за умозрительную фантасмагорию есть наихудшая сторона несостоявшегося государства, падшего в погоне за величием. Падшего и развращенного теми, кто никогда не поставит на кон свою жизнь – но поставит твою.

В Сантьяго нет безоговорочно процветающих районов. От Майпу до Сан-Карлос Апокиндо и от Пеньяфлора до Чикурео хватает бедных анклавов, навалом живущих от зп до зп, порой и того хуже. Довольно и тех, кто каждые три года меняет хорошую машину на другую хорошую и не чует утрат, когда банк списывает проценты со счета. В каждом априори богатом районе Сантьяго довольно нищеты, в каждом априори бедном районе немало имущего класса. Середина социума как полумягкая карамель заполняет весь ландшафт – это управляемая, внушаемая субстанция, пластичная, идеальная. Это не государство создало такой социальный феномен, нет – скорее это, напротив, результат известной “слабости”, фрагментарности чилийского государства.

Ты оказываешься в районе, где места для газонов укатаны машинами, но здесь малоэтажная застройка, частные собственники жилья. Там, где кончается несбывшийся газон, то есть, граница системы, начинается частная территория – и там ни соринки, всюду цветы, свежая краска, пахнет вкусной домашней едой, на втором этаже мигает плазма. Система сюда не вхожа. Система не в состоянии привести в порядок газон. Но за оградами, в домах ее и не ждут, на нее не надеются, не уповают. Выборы здесь – телешоу, и по принципам телешоу здесь голосуют.   Тут даже если надо перестелить бетон в проезде, проще скинуться с соседями и потом выставить системе счет. ОК, перенесемся на северо-восток, в верхние барриос. Многоквартирные высотки, консьерхе на закате поит водой изумрудный газон перед подъездом. Молодец. За этот газон платят обитатели дома. И за эту воду, вылитую на газон – тоже. Они платят много за все и все время. Они платят огромную аренду за то, что платят за все. Они платят ипотеку по 25 лет, потому что мечтают платить за все это. За эту траву. За эти деревья. За эту безумную километровую очередь в метро на Манкеуэ в вечерний час пик, чтобы попасть домой и увидеть, как на закате консьерхе поливает газон. …Я читал в одной группе жалобы русских с чилийскими паспортами и перманенсиями, что их не акцептирует чилийская избирательная система. Как будто эти люди обделены правом голоса, которым они очень хотят воспользоваться. В системе, в которой твои цветы в Сан Бернардо не завянут, если у власти окажется Пиньера, а газон в Провиденсии не перестанут поливать, если Пиньера каким-то чудом передумает занять Монеду. Отсутствие акцепта в избирательной системе – это следствие ваших нулей в налоговой базе, девочки. Вы же сидите на иждивении чилийских мужей. Пережиток политики избирательного имущественного ценза. Не берите в голову – устройтесь на работу. Мне еще пару недель назад прислали бумагу из избиркома насчет того, что я зарегистрированный голос и должен его кому-то отдать. Но естественно забыли спросить, хочу ли я этого.

В России нет государства, оно разрушено – там есть система, система тарифов. Но и в Чили нет настоящего государства в классическом европейском смысле этого понятия. Если бы оно было, Чили трясло бы как Аргентину, как Бразилию, как все молодые государства европейского типа с компрадорами, манипулирующими самой возможностью этих государств окрепнуть и состояться. Слабость государства – тоже бизнес, бизнес на кризисе форева, на несовершенстве. В России строительство государства осталось далеко в прошлом, как, собственно, и его разрушение. Политическая система России – это дымящиеся обломки дважды разрушенного государства. В Чили строительство государства как бы приостановлено ввиду угрозы его разрушения в 1973-м, Чили все еще живет по пиночетистской Конституции – Конституции “моратория на строительство государства”. Нео-олигархическая республика с элементами управляемой демократии. Вместо системных реформ – “модификации”, будто речь не о Конституции, а об эскритуре чьего-то бизнес-проекта.

Если мы не в праве проявлять социальную слепоту, вправе ли мы проявлять детскую наивность? Ради сохранения приличий разве что. Сегментирование рынков обеспечивает стабильность чилийской экономики, но имеет негативным последствием стабильную дороговизну этой страны – причем, стабильно растущую дороговизну. Сегментирование политического маркета с применением технологий левого и правого популизма, нацеленных на средние слои как главный электоральный сегмент, обеспечивает Чили политическую стабильность. Но имеет негативным следствием срастание политических кланов на почве общих управленческих интересов, к коррупционному гниению верхов и фактической деградации демократии. После большого политического кризиса начала 70-х годов прошлого века конкуренции политических идей в Чили нет. Страной правит небольшая, но объединенная общностью интересов и обостренным классовым чутьем элита, зацикленная на самосохранении, на защите своих позиций. Она мимикрирует сообразно политической и социальной конъюнктуре то под левые, то под правые идеи и поднимает на сцену нужных ей людей.

Я знаю, ты хочешь пойти проголосовать. У тебя зуд – в России ты не ходил голосовать за Путина (впрочем, я не удивлюсь, если ты сделаешь это в следующем году), ибо смысл? Он же и так избранный. Тебе хочется попробовать голосонуть, посмотреть – как оно? Но у тебя нет избирательных прав. Давай поступим так. У меня избирательный участок прямо в квартале, в местной государственной школе. И хотя у меня на завтра совсем другие планы и мне откровенно наплевать, я помогу тебе чем смогу – заеду по пути к своим  пунктам назначения и проголосую. Так, будто это был ты. Раз для тебя это так много значит.

Next Post

Previous Post

© 2019 Чили.ру

Theme by Anders Norén